"Судьба"

Судьба

Случилось это февральским студеным утром военного 1943.

В зал судебного заседания райнарсуда вошли утомленные, поседевшие, похожие одна на другую молодые женщины с припухшими глазами, держа руку малыша.

В зале заседания находилось человек десять-двенадцать, и все сразу обернулись, зашептались.

В предпоследнем ряду сидела старушка, мать одной из вошедших женщин. Скрестив руки, она облокотилась на спинку стоящего впереди стула. Так и просидела она, не шелохнувшись, пока не закончилось заседание суда.

-Прошу встать! Суд идет…

Все встали. Лишь малыш оставался сидеть между двумя стоявшими женщинами.

Мальчик был щупленьким, с короткой челочкой, насупленным взглядом и … рубцом на левой щеке. Ему было от роду ни много ни мало – всего четыре годика. Всего лишь четыре…

Малыш прижимался щекой к руке женщины, сидящей справа, а на ту что слева, смотрел украдкой, соображая, кто такая.

В знойном июле 1941-го мальчик был доставлен в детский дом с группой разновозрастной детворы. Детей собрали на фронтовых дорогах Белоруссии две девушки и доставали на эвакопункт при Саратовском железнодорожном вокзале. Сдав детей, девушки исчезли. Детей приняли, накормили, оказали медицинскую помощь. Никаких документов ни у кого не было.

Двухлетний мальчонка назвал лишь свое имя – Эдик. И то ладно, больше ничем, к сожалению, ни сотрудники эвакопункта, ни себе он помочь не мог. Мальчик был отправлен в детский дом «Красный городок» города Саратова. В сопроводительной справке указывалось: «…Эдик, мальчик,1939 года рождения, прибывал из Белоруссии 7 июля 1941 года. При медицинском освидетельствовании установлено, что у мальчика имеется пулевое ранение в области левой щеки. Иных сведений нет…»

В детском доме малыш вел себя замкнуто. Не играл с детьми. Не отвечал на ласки воспитателей. Да и ел без аппетита.

Обычно он сидел у окна и крутил вертел в руках какую-нибудь ещё не до конца сломанную игрушку- машинку.

На малыша обратил внимание сотрудники детдома: чета Кравцовых – кладовщица Алевтина Андреевна и бухгалтер Николай Савельевич.

Их встречи с малышом были как бы случайными.

-Эдик, это тебе, - говорил Николай Савельевич, и у ног малыша появлялась кукла-матрёшка.

-Попробуй, сынок,- протягивала оладушку Алевтина Андреевна.

Каждый день у малыша появлялись новые самодельные, выпиленные из дерева или сшитые из лоскутов материи игрушки.

Малышу эти игрушки нравились. Вкусными были и угощения. Он их с радостью ждал.

И вот однажды Алевтина Андреевна взяла малыша на руки.

Спросила:

-Эдик, а ты узнаешь маму?

Малыш преобразился. Он впервые улыбнулся. Обеими руками обхватил шею Алевтины Андреевны, взглянул ей в глаза. Озорно ткнулся ей в лицо, громко вздохнул, и, Бог ты мой, будто оглушив её громом, во всю мочь крикнул:

-Мамочка !..Мама !..

Что тут было! Что тут было! Кажется, затрясся весь детский дом.

…- Встать! Суд идет!..

…В тот же памятный день из детдома сирота перекочевал в дом приёмных родителей, став Кравцовым Эдуардом Николаевичем.

Новому Дому малыш был несказанно рад: по поводу и без повода бросался то к папе, то к маме и целовал, целовал…

Но вскоре судьба Эдика вновь изменилась. Уехал на фронт папа. С мамой провожали его на железнодорожном вокзале, на том самом, куда Эдик прибыл сиротой в июле сорок первого. Прощаясь, солдат просил жену, чтоб берегла сына.

Во всех весточках с фронта отец писал: «Целуй малыша. Я вернусь».

… - Встать! Суд идет!

… Новая мама появилась нежданно-негаданно…

Январским утром 1943-го в дверь квартиры Кравцовых постучали негромко, осторожно.

На пороге - женщина, невысокая, в старом затрепанном демисезонном пальто и в сером шерстяном платке. Не удивилась Алевтина Андреевна: по домам нередко ходили нищие, просили милостыню. Разрешила гостье войти.

Та же, едва переступив порог, выпалила:

- Уважаемая, простите, мой мальчик у вас. Мой Эдик. Эдик!

…- Встать! Суд идет!

… Хану Филипповну Бродскую война застала в небольшом селе Брестской области Белоруссии, где муж ее служил офицером.

Накануне вечером было так хорошо! Сквозь ставни пробивался лунный свет. Муж вовремя пришел со службы. Обычная встреча, обычные дела да разговоры. Легли поздно.

… И вдруг – взрыв!.. Звон разбитых стекол…

Муж вскочил: «Хана, это-немцы! Война!»- оделся и убежал в свою часть. Вскоре вернулся. Сообщил, что у здания почты будет машина для эвакуации жен с детьми. Снова убежал.

Хана Филипповна на полу разложила чистую простынь и стала в нее складывать самое необходимое. Узел получился небольшим. А документы, среди них и свидетельство о рождении сына, она положила в сумочку. Взяла малыша на руки выбежала на улицу.

«Полуторка» - на месте. А над селом – немецкие самолеты…

Крики: «Ложись!» Но женщины с детьми лезли и лезли в машину…

Хана Филипповна оказалась последней. Она подала женщинам свой узел, затем-малыша, а когда протянула руки, чтобы ей помогли взобраться, машина рванула…

Хана Филипповна бежала за машиной, да где ж там… Вместе со страшным гулом самолета да нее доносился громкий, все удаляющийся крик ее малыша.

Бежать за машиной у Ханы Филипповны сил больше не было…

Машина не проехала и пяти километров, когда фашистский летчик попал-таки в нее. Обгоревшей валялась машина за селом.

Сынок Ханы Филипповны с простреленной ногой лежал там же, в кювете. Лежал окровавленный. Он уже не мог даже стонать.

На следующий день мальчика подобрал односельчанин Иван Степанович Тюряков. Но ничего этого Хана Филипповна не знала, потому что была уже за линией фронта.

Немцы, захватившие село, так и не узнали, что в доме Ивана Степановича скрывался мальчик-еврей, сын офицера Красной Армии, который погиб в первом же бою.

Этого тоже не знала Хана Филипповна. Бродя по дорогам войны, она мучала себя страшным вопросом: что скажет муж о сыне?

Так блуждала Хана Филипповна по городам и весям; по эвакопунктам да по детским домам.

Спустя полтора года, в сорок третьем, она оказалась на саратовской земле, а вскоре и в детском доме. Услыхала случайный разговор о доставленном из Белоруссии раненом двухлетнем мальчике. А мальчика звали Эдиком…