В. Б. Разин "Фронтовик "

Фронтовик

Кто из детдомовцев военных лет не имел клички? Клички были обязательны, кае, скажем, гимнастёрки для фронтовиков, и придумывались по фамилии либо — по характеру, черте лица, а то и как кому взбредёт в голову. Произнесёт один кличку во всеуслышанье, подхватят её, глядишь, и зацепилась. Накрепко!

У первоклассника Серёжи Панченко тоже была кличка. Прозвали его "Фронтовик". Кто первым так назвал его и за что, никто не знал

На фронте он не был, хотя определял его так: "Фронт — это там, где мой папа".

Возможно, прозвали Серёжу "Фронтовиком" после того, как в детский дом приезжал его отец. Ладный, подтянутый, в гимнастёрке с ремнями, в командирской фуражке с красной звездой. Пробыл он в детдоме всего три дня, а полюбился всем. Был он поэтом. Читал свои стихи и по заказам насочинял всем, кто его просил. А когда он уезжал, дети прилипли к нему так, что Серёже около отца не хватило места. Поэтому отец взял Серёжу на руки и не отпускал до самой пристани.

Потом было три письма со стихами, посвящёнными Пете Ивочкину, Толе Силкину и Оле Симоненко.

Серёжа рассказал отцу, что Петин отец — герой. Он лётчик, отличился в бою с фашистами под Мурманском. Толина мать — врач, погибла на фронте, а Олин отец попал в госпиталь.

А через полгода пришла "похоронка" на Серёжиного отца-фронтовика и поэта. Воспитатели и нянечки долго-долго переговаривались меж собой, решая: как быть? Они тянули время, но детдомовцы всё равно узнали. Серёжа даже не плакал. Он говорил: "Враки всё это". И ждал отца.

Больше Серёжа не получал с фронта писем со стихами. А когда в войну играли, хотел быть только командиром, не иначе. Как отец. Ребята соглашались.

... Наступил май. Деревья в молодой листве. Среди шелковой травы запестрели медуницы, фиалки, лютики... Зацвели сады - знаменитые хвалынские сады... С задорным свистящим шумом к полевым и садовым цветам несутся пчёлы. По ещё мёрзлой воде пошли баржи, баркасы и что более всего отрадно, - пароходы! Вернулись последние перелётные птицы, и среди них - ласточки. Две пары облюбовали и свили гнёзда на огромном дереве у нашего интерната. Ласточки - худущие, будто из острых углов слеплены, и непонятно, кто на кого больше похож: то ли мы на них, то ли они на нас.

Многие ребита уже знали, что родители погибли, и, сбившись в кучку где-нибудь на задворках интерната, пели грустные сиротские песни: "На чужбине", "Что ж ты, ноченька, понадвинулась". "Ой, ты не плачь, ты не плачь", "Ах ты, ночка моя, ноченька"....

Ах ты, ночка моя, ноченька -

это случайно

Ах ты, ночка моя, ноченька - Ночка тёмная, осенняя! Осиротела ты, ноченька, Без малого светла месяца...

Серёжа не признавал себя сиротой, держался обособленно, а то и просто отходил подальше.

Со временем Серёжа изменился. случалось, днём его заставали в спальне под самой дальней кроватью. Скрючившись, он прятал лицо в ладони и плакал.

Как-то пароходом "Парижская коммуна" в город прибыли на лечение раненые красноармейцы.

Эта новость сразу разлетелась по всему городу. Узнали о госпитале и детдомовцы.

Серёжа подходил почти к каждому из ребят и говорил: - Не мозет быть, шоб раненые нишего не снали о моём отце. Фронт, что детдом. Вот я, например, снаю наперешёт всех мальчишек и девшонок. А на фронте тем более: каздый крашноармеец долзен знать, кто воюет на передовой ш фашиштами.

Воспитательница Янина Гавриловна организовала кружок художественной самодеятельности для выступлений в военном госпитале.

Как не старался Серёжа. но в бригаду артистов его не взяли, потому что шепелявит.

Перестал спать ночами Серёжа. Он придумывал, как бы нему встретиться с красноармейцами. "Вшё равно попаду в госпиталь! - уверял он сам себя. - Попаду! Насло вшем попаду! Восьму, да саболею".

Однажды после подъёма Серёжа нарочно облился холодной водой и, не вытираясь, залез под кровать и лёг голым животом на пол там, где гулял сквозняк от открытой форточки и двери.

На улице было прохладно. Не по себе стало Серёже на сквозняке под кроватью. В эти минуты он чувствовал себя героем, - дрожал, но превозмогая дрожь, терпел, терпе-ел!

Продуло... В тот же вечер Серёжа заболел и с высокой температурой его госпитализировали, но не к военным, а в детдомовский изолятор...

Пока Серёжа лежал в изоляторе, детдомовские артисты выезжали в госпитале.

Задумался Серёжа. Он вытащил из подушки короткую соломинку, втянул в нос... Ночью почувствовал боль. а утром - нос распух. Серёжа призадумался, и вдруг его осенило и он обрадовался: "вот это и нузно".

Когда боль становилась острее, он весь сжимался: "Нишего, нишего, гляди, и пошнакомлюшь ш крашноармейцами.А там пошмотрим, может, и на фронт вошмут".

Врач детдомовский заметил опухоль, но Серёжа - не промах, себе на уме: "Комар укузил, разтёр"

И всё же на другой день мальчишка сдался, невмоготу стало.

... И вот Серёжа в военном госпитале. Всё так непривычно. Белизна вокруг: стены белые, потолок белый, проходившие туда-сюда люди - тоже в белом. Прямо как в снежном царстве. И только лестница чёрная, чугунная, хотя, впрочем, перила её тоже белые.

На стене, рядом с дверью кабинета, висело большое зеркало. Серёжа посмотрел на себя и испугался: он давно не видел своего лица.

- До чего же я чудной, опухсий, - сказал он себе и добавил, - толштомордый.

От одного вида у него защемило в носу, да так, что хоть плач. "Шам снал, что делал", - успокаивал он себя.

Маленький русый чубчик, оставленный ему при стрижке по его настойчивой слёзной просьбе, растрепался. Серёжа стал разглаживать его: так и эдак прижимал - ничего не получалось. Торчали волосы - и всё. Он наслюнявил пальцы и давай опять прижимать чубчик. Пока занимался чубчиком, не заметил, как к нему подошёл мужчина не в белом, а в полосатом, будто сшитом из матраца, халате. - Эй, друг, здорово! - раздался за спиной мальчишки бас. Рука Серёжи застыла на чубчике. - Здорово говорю, - снова пробасил матрац.

Заметив в зеркало, что матрац улыбается, Серёжа, опуская руку, нерешительно ответил: - Шдорово. Мужчина наклонился к Серёже, присел на корточки: - Да, я вижу, друг, тебя никак, тоже штопать привезли. А? С какого же ты фронта? - Иш детдома я, - ответил Серёжа и тут же, забыв про боль, задал вопрос: - А как это - штопать? - Ну, вот мне, скажем, фашист пробил ногу. Здесь заштопали.

- Понятно. Дяденька, так вы, шначит, и ешть крашноармеец? - обрадовался Серёжа. - Он самый. - Ур-ра! - вскрикнул мальчишка, и тут же сморщился от боли. И, почувствовав себя на равных с красноармейцем, пальцем руки ткнул себя в нос и сказал: - Тозе стопаться хоцу.

Его пригласили к врачу, и примерно через час отчаянно ревущего Серёжу ввели в палату. Дойдя до кровати, мальчишка, продолжая реветь, нырнул под одеяло.

И так случилось, что Серёжа попал в одну палату с уже знакомым красноармейцем. Серёжину кровать обступили раненые. - Это мой друг - сказал его знакомый, - да вот только познакомиться забыли. Ну, герой, как тебя зовут? - он склонился над Серёжей и осторожно приподнял одеяло.

Серёжа обеими руками вцепился в одеяло и потащил на себя, но не тут-то было, красноармеец крепко удерживал поднятый край. - Ты что же это? - сказал он. - Заштопали и зазнался? У нас так не положено. Серёжа перестал реветь.

- Больно, - жалостливо сказал он. - Знамо дело, операция - невесёлая штука. А звать-то тебя как? - Шерёжей. А по-детдомовски - "Фронтовиком". Раненые засмеялись. - Ну, вот и ясность. А меня - Тимофеем Харитоновичем. А по фронтовому - младшим сержантом. Давай руку. Поди, по-мужски надо.

Серёжа взглянул на красноармейца и нерешительно протянул руку. - Ты откуда, малец? - любопытничал Тимофей Харитонович. - Так я уше говорил, иш детдома. - Это ясно. А в детдом ты откуда приехал? - Иш Миншка. Стоящие у его постели протягивали руки, называли себя и каждому из них он тоже подавал руку.

Перезнакомившись со всеми, Серёжа сел. На лице марлевая повязка, глаз почти не видно. - Значит, заштопали, - прогудел басом Тимофей Харитонович. - Нашенский, - улыбнулся тот, что назвался дедом Платоновичем. - До свадьбы заживёт, - подмигнул молодой красноармеец Толька. - Жаживёт, - подмигнул обоими глазами Серёжа. Красноармейцы засмеялись, а Серёжа приступил к самому главному: - А кто иш ваш моего отца шнает? Панченко Олега Петровича? Красноармейцы переглянулись меж собой, кто-то из них переспросил: - Панченко? - Да-да, Панченко! - обрадовался Серёжа. Пётр Олегович! Он крашный командир. У него ремни на гимнаштёрке и фуражка ш крашной звездой. Наступило напряжённое молчание...

Мальчишка медленно переводил взгляд с одного красноармейца на другого...

Тимофей Харитонович не выдержал этого тоскливого, ожидающего детского взгляда, и, обращаясь ко всем обитателям палаты, пробасил: - Братцы, кто знал Панченко Петра Олеговича? Снова молчание.

Тимофей Харитонович стал подходить к постелям тяжелораненых с одним вопросом, знал ли кто Панченко Петра Олеговича?

Ответы были короткие: - Нет. - Нет.

- Нет, не знаю. - Не припомню.

Серёжа внимательно следил за Тимофеем Хартионовичем, жадно смотрел на каждого отвечающего, надеялся. Так надеялся, что сейчас, вот-вот и...

Последний красноармеец, к которому подошёл Тимофей Харитонович, покачал головой и чуть слышно прошептал: - Нет. не знал. Серёжа наглухо укрылся одеялом и снова громко заплакал. Горько-горько...

А за окном палаты колоколила капель и кричали горластые скворцы...

#литература