В. Б. Разин "Подранки"

Подранки

Чёрные, как сажа, репродукты скрипели и дребезжали от нерадостных сводок Информбюро.

До победной весны было ещё далеко!.. А война есть война, и как ни крути- верти, она на всех одна: и на фронтовиков, и на вдов, и на сирот.

От детского дома до фронта было рукой подать. Может, поэтому события неожиданные и чрезвычайные здесь случались довольно часто.

Об одном из них – этот рассказ.

Утро того дня началось как обычно. Подул лёгонький ветерок, но и этого хватило вполне, чтобы тёмная пелена убралась восвояси.

Детдомовцы-первоклашки еще спали, когда сквозь окна, занавешенные одеялами, стали проникать тёплые, искристые солнечные лучики. Вообще-то любопытно, почему зашторенные одеялами окна не пропускали из комнат света ни коптилки, ни электрической лампочки, а солнечные лучики – пожалуйста: вот они!

В спальню зашел воспитатель Иван Павлович. Проходя мимо рядов кроватей, тянул одеяла спящей детворы, приговаривая:

- Пора просыпаться, ребятки. Доброго утра!

Пацанва поднялась, засуетилась, загалдела.

Всё было как всегда: кто толкался на веранде у умывальника с пятью сосками, кто спешил во двор – в туалет, кто ревел, не находя своей обуви.

И вдруг… вдруг крик:

- Ой-ой, мама! Мамочка

Все – и мальчишки, и девчонки – будто разом очумели, ринулись на крик. Что здесь стало твориться!..

А Иван Павлович никого не удерживал, улыбался даже. В детдом он пришёл недавно – из госпиталя. Подлечили его после ранения и направили не на фронт, а в детский дом. У него и нога еще не зажила как следует – ни шагу без клюшки.

Когда он в первый раз переступил порог детского дома, его оглушил безутешный детский плач, не плач даже, а рёв: сразу трое пацанят получили с фронта письма, в которых было написано:

«… Ваш отец пал смертью храбрых…». Но плакали двое, третий – Толик Зарицкий – молчал, хотя он хорошо понимал, что война не игра, и что тот, кто убит на войне, никогда не поднимется и, значит, ему уже не увидеть отца. Как назло, и от мамы не было никаких вестей. Она осталась в Гомеле, а там немчура… Он почувствовал себя сиротой. И это было так страшно, что в его душе ощущалось не горе, а ужас. Потому слёз не было. И Толик молчал.

А в это утро не кто иной, как Толик Зарицкий, поднял крик на весь двор.

Мальчишки и девчонки сгрудились около него. А Толик, сидя на корточках, держал в руках маленького толстенького щенка неизвестной породы. Но зато какого красивого! Уши висят лопушком, сам белый, с чёрными кружками по спине и брюху, глазки карие, крохотные, слезливые.

Разве же это не чрезвычайное событие! Это сейчас собак полным-полно, а в сорок втором, в прифронтовом Хвалынске, они были редкостью… Уж слишком много развелось волков, да и голод не тётка…

Кому не хочется подержать в руках кутёнка! Все гладят, тянут руки, умоляя Толика, чтобы дал подержать. А он и сам никак не натешится: то погладит кутёнка, то прижмётся к его мордашке лицом, и целует, целует.

Толик – сирота, и щенок – тоже ведь сирота.

Как оказался он во дворе детского дома? Где его мама? Гадала пацанва. А он, глупышка, тянется ко рту Толика, язычок высовывает.

Целуются, прижимаются друг к другу двое сирот – мальчишка и щенок.

Иван Павлович велел строиться на завтрак. Сказал он раз, сказал второй раз, но никто, хотя животы у всех мурлыкали, не шевельнулся. Шёл очень серьёзный разговор: как быть с кутёнком? Конечно, все были за то, чтобы оставить его при интернате, и Иван Павлович согласился. Никто не возразил Толику, что щенка будут звать Полканом. Всезнающий Петька Солнцев заверил, что кутёнок – кабель. Эти вопросы решились запросто. А вот чьим он будет, решить никак не могли. Ещё бы, кому же не хотелось стать его хозяином.

После галдежа и громких споров всё-таки решили, что собака будет общей, интернатской, и что кормить её должны все, поочерёдно. Кто кормит, тому и водиться с кутёнком.

Тем утром первым кормить Полкана предстояло Толику Зарицкому. Только чем кормить?

Право правом, но дело в том, что за завтраком Толик не наелся. Завтрак был обычный – детдомовский: четыре-пять столовых ложек манной каши, ломтик хлеба и чай с кусочком сахара.

Толя мигом уплёл и кашу, и хлеб, выпил чай и только потом хватился: чем же кормить Полкана? Он взялся собирать крошки хлеба. Толины соседи, как только он полез к их тарелкам за крошками, тотчас взъерепенились:

- Не трожь!

- Валяй отседа!

- Чего-ооо!?

Боже, что же делать-то? Толя расплакался. В отчаянии он вылез из-за стола и прямиком поплёлся на кухню.

-Тётя повар, - Толик, плача, что-то лепетал себе под нос, но ни повар Вера Авдотьевна, ни помощница, её дочь Светлана, не смогли понять, что же он хочет.

Хорошо, что вмешался воспитатель. Он объяснил, что в интернате объявился щенок, что звать его Полканом и что Толик должен его покормить.

Повар и её дочка погоревали, что сейчас ничем помочь не могут, а потом с разделочного стола собрали крошки хлеба, высыпали их в Толины ладони, выставленные лодочкой. И ещё дали Толе бог весть откуда взявшуюся шоколадную конфету.

Толя немного успокоился. Слёзы перестали обжигать щёки. Держа перед собой ладони лодочкой, он шёл не спеша, будто нёс не хлебные крошки и конфету, а водицу.

Хлебные крошки, и особенно конфетка, так вкусно пахли, что через несколько шагов Толя остановился и потянулся языком к ладоням. Он слизнул

несколько крошек, надкусил конфету. Очень-очень осторожно протопал ещё несколько шагов, опять лизнул крошки и опять надкусил конфету.

Слава Богу, что выход во двор был неподалёку.

В дверях стоял Полкан. Он тихонько поскуливал, крутил хвостом и, конечно, с нетерпением ожидал Толика. И стоило тому шагнуть за порог, Полкан тявкнул и тотчас подъюлил к нему.

Толя присел на корточки прямо у дверей, выставил перед Полканом ладони, и Полкан – рад стараться – живо слизнул языком оставшиеся крошки и маленький кусочек шоколадной конфеты.

А ладонь свою Толя долизывал уже сам.