В. Б. Разин "Митька Мокшанцев"

Митька Мокшанцев

1

- Митька?!

- Пацаны, Митька!

- Здорово!

- Ну, даешь!

- Не ждали…

В интернат вернулся Митька Мокшанцев. И тотчас же шмыгнул под крайнюю кровать, попросив мальчишек не говорить о нем воспитателям.

Месяц назад Митьку взяла на воспитание учительница местной школы. До этого она приходила к нему несколько раз, приносила гостинцы, домашние тапочки, вязаные варежки, носки. Митька всегда с нетерпение ждал ее, тщательно умывался, даже попытался однажды отмыть свои черные, как у цыгана глаза: мылил-мылил – попал сначала в детдомовский изолятор, а потом – и в городскую больницу.

Прямо из больницы и взяла его та учительница.

2

Вскоре после ухода Митьки из детдома от его отца с фронта пришло письмо. В письме – «треугольнике» находилась и небольшая фотография отца-красноармейца. На оборотной стороне – дата. На страничке из блокнотного листа:

«Дорогой сынок, здравствуй! Мама наша погибла под Могилевом при бомбежке. Об этом не хотел тебе писать. Не плачь – будь мужчиной. Боюсь я, что затянется война, а с нею – и наша разлука. А я так скучаю по тебе. Ты такой маленький. Все время снится мне твое оттопыренное ухо. Целую, обнимаю. Твой папа».

… Длинным строем детдомовцы шли в городскую баню. У детворы обувь была особая: верх брезентовый, а подошва деревянная. Это изготовление детдомовских обувщиков.

От деревянных подошв раздавался по выложенной камнем улице глухой, перекатистый стук.

Старушка на тротуаре посочувствовала воспитательнице:

— Несчастная...

— Что вы, наоборот, счастливая, — ответила воспитательница, - вон сколько детей, и все мои.

По пути детдомовцы заметили Митьку Мокшанцева. Он был с чубчиком и в сандалях. Заметили его детдомовцы, стати оглады­ваться, перешёптываться меж собой. А замыкавшая строи хро­менькая Оля крикнула:

• Митька, тебе письмо от отца, и фотография! Митька ничего не ответил.

• Зазнался, — пробурчала Оля.

- Ну и ладно, — зло сказал Саша. — Одомашнился... А спустя несколько дней - на тебе! Митька явился-не запы­лился.

Мальчишки собратись в спальне на совет. За дверью выс­тавили на "шухере" дошкольника Генку Якубика.

Митька лежал под кроватью, читая письмо и разглядывая фотографию отца.

Чего только не предлагалось! Стасик брался раздобыть дет­домовские брюки и рубашку. Руслан готов был изготовить из досок загородку, за которой бы и прятался Митька. Виталька пред­ложил посбить Митьку в подвале, что под полом коридорчика между двумя спальнями.

— Мыши там, — не удержался Митька. - Я боюсь. Согласились с Русланом.

, — Ерунда все это, - сказал вдруг чётко заика Серафим.

— Чего-о-о? - удивились ребята.

Серафим разволновался и вновь стал заикаться, выдавливая из себя:

— К-как б-быть с-с едой, с-самим м-мало. Поспорили и решили, что каждый будет оставлять по чет­вертинке кусочка хлеба, ну и тибрить в столовке, что удастся.

Генка, приоткрыв двери, крикнул:

- Пацаны! Атас!

Мачишки из комнаты - врассыпную.

В спальню, запыхавшись, вбежала воспитательница Сера­фима Игнатьевна и сразу стала что-то искать: то бросала прон­зительный взгляд на ребят, то - склонясь на колени, заглядывала под кровати, и вот, на тебе, обнаружила Митьку.

Новая Митькина мама об исчезновении Митьки заявила в милицию. Мальчишку начали искать кругом - в городе и за горо­дом...

В детдомовской конторе отцовским письмом и фотографией Митька доказывал присутствующим, что его отец жив, и поэтому из детдома он никуда не уйдёт.

.Митьку оставили в детдоме, остригли как всех, наголо, и вер­нули прежнюю фамилию — Мокшанцев.

3

В Митькином интернате все были рады его возвращению и не скрывали этого.

Митька был шустрым, смекалистым и не задирой.

Вскоре после Митькиного возвращения в зале интерната повесили круглую черную тарелку - репродуктор. Теперь появи­лась и новая забота: ждать сообщений из Москвы о положении на фронтах.

Детдомовцы сами устанавливали очерёдность дежурства ''по радио", чтобы не пропустить нового сообщения, тем более, что в тех сообщениях иногда называюсь фамилии красноармейцев, по­литруков и командиров, наиболее отличившихся в боях.

Дежурить "по радио" хотелось всем, но Митька каким-то образом умудрялся дежурить даже вне очереди.

Митька удивлял тем, что очень ловко, со сноровкой вязал спицами носки, не уступая даже старшим девчонкам. Но почему-то помогать другим он не хотел. Первоклассник Петька Разинский, который тоже вязал, то и дело колол спицами пальцы до крови, а как наколет - на полчаса рёву. А Митька только язвил:

- Беспомощная рёва! Рева-корова.

Но когда в интернат поступила новенькая девочка, Митька тут как туг — взял над ней шефство, стал называть сестрёнкой, хотя у него никогда сестрёнки не было.

Но когда в интернат поступила новенькая девочка, Митька тут как тут — взял над ней шефство, стал называть сестрёнкой, хотя у него никогда сестрёнки не было.

Девочку сразу определили в группу для очистки шерсти от сора. Митька подсаживался к ней, помогал. А потом усадил ря­дом с собой и стал учить её, как пользоваться спицами, как носки вязать.

Света сначала отказывалась, боялась прикосновения к спи­цам.

— Что ты, Светочка, ты не смотри, что спицы острые, они такие послушные. Смотри, как я работаю. Видишь, делаю петельку, другую, третью, нанизываю их на спицу, гляди, гляди.

Митька оказался таким ласковым, внимательным, что Света охотно слушала его. У нее, и правда, тоже стало получаться не­плохо.

И вдруг поступило распоряжение, чтобы девочки и мальчики в интернатах содержались раздельно. Девочек перевели в другой интернат.

В тот же день, когда уводили девочек, Митька выместил своё раздражение на нашей кошке Мурке, которой, к несчастью, захо­телось поласкаться у его ноги. Он схватил Мурку за задние ляпы, выскочил с ней на крыльцо и, словно камень, пульнул её изо всех сил во двор.

Серафима Игнатьевна стала ругать его, а он ответил исте­ричным криком:

- А чё она кусает!

4

В 1943-м во дворе детдома были окопы. Нарыли их еще в прошлом году, когда немцы были у Сталинграда. Мальчишки в окопах играли в войну.

Митька Мокшанцев новых писем не получал, но с отцовским письмом не разлучался. Только перед игрой в войну заскаки­вал в спальню и прятал единственное дорогое письмо - '"треу­гольник" в свою постель, между матрацем и простыней. Возвра­щаясь в спальню, он вытаскивал фотографию, всматривался в отцовское лицо и каждый раз смотрел так, будто в последний раз…

Некоторые девчонки тоже в окопы лазили, но играли не в войну, а в дочки-матери.

Митька подошёл к окопу, когда там никого не было. Увидев проходившую вдали Свету, окликнул, поманил к себе. А когда она подошла, спрыгнул в окоп.

Девочка склонилась над окопом:

- Чего тебе?

— Смотри, что да-ам... — и дернул себя за ухо.

Светлана спрыгнула в окоп, и Митька достал из-за пазухи майки, протянул ей маленькую, такую потешную матерчатую обе­зьянку.

— Ой! Вот это да! Где взял? — спрашивает.

- Сам смастерил.

— Са-ам! Правда?

А то нет! Из шерстяных ниток. Я ещё и куклу для тебя сделаю. Хочешь?

Ой, Митенька, ты такой огромаднейший талант! - и она, подступив к мальчишке, стремительно пульнула в него поцелуем.

Митька съёжился, лицо его покраснело, он что-то промямлил невпопад, а Светлана, крутя-вертя перед собой забавную обезьян­ку, пропела:

- Спа-си-бо, Митенька.

5

В разгар лета завхоз детдома Евгений Саввич подбирал ре-г десяти-двенадцати лет для заготовки дров.

Митьке так хотелось ехать на заготовку дров, но ему, как назло, всего-то – восемь лет. Он не единожды шастал за завхозом, уговаривая его:

- Я же могу дрова рубить. Хотите, покажу?

Показывать не потребовалось. Евгений Савич сам не раз видел Митькину работу зимой и искренне удивлялся «мужицкой» хватке пацана: поплевыванию на руки, резкому с шумом выдоху при ударе топором.

И он взял Митьку в бригаду…

Бригада Евгения Саввича расположилась в каком- то деревянном доме барочного типа, в затоне, что в восьми километрах от города. Первые дни занимались только тем, что вытаскивали из воды бревна. Но уже через неделю было определено задание: в день на каждого пацана предстояло укладывать в поленницу не менее одного кубометра. Поленница – это, так сказать, операция завершающего этапа. А до того нужно было бревна вытащить из воды, обсушить и освободить от коры, а еще – распилить и расколоть.

Настроение пацанов – отменное, боевое! Свобода! Питание получше интернатного. Продукты возили из детдома, но здесь к детдомовским продуктам было солидное дополнение. Дядя Женя, так просил называть себя Евгений Савич, достал метров пяти бредень, лодку «гулянку» с мотором и по вечерам переправлял пацанов на остров, что посередине Волги. На острове издавна им было облюбовано озерцо, где и ходили пацаны с бреднем, а дядя Женя из улова готовил такую вкуснятину! – уху, жареную рыбу, а иногда котлеты.

На заготовке дров пацаны работали с таким азартом, что дневное задание выполняли с лихвой. Поднимались с утренней зарей, легкий завтрак – и за дело. В «перекуре» - завтрак посерьезней. Правда, с рубкой не всегда ладилось. Попадались бревна чрезмерно сучковатые. И тут вступал в дело дядя Женя. У него получалось фартово!

А дни стояли прекрасные: ни ветра, ни дождя. Теплынь.

У Митьки работа была индивидуальная: готовить дрова для костра, поддерживать огонь во время приготовления блюд. А еще мыть посуду… Вобщем, быть помощником дяди Жени в его поварском деле.

На остров с пацанами Митька не ездил. Ему нравилось и отсутствие пацанов в свободное от поварских занятий время, заниматься резьбой по дереву. Тишина! Твори!

За первые дни пребывания к бригаде дяди Жени, Митька подружился с детдомовцем Юркой Смоленским, исполнявшим обя­занности конюха. Юрка вместе с ещё тремя пацанами, отвозил дрова в город, и детдом. С Юркой Митька каждый раз передавал букет полевых цветов для своей названной сестры Светы.

Света, по мнению Юрки, не очень-то радовалась цветам: "От Митьки? Ладно, спасибо". И всё.

Митька не обижался, продолжат пересылать цветы. А неде­лю назад он решил порадовать Свету вырезанным из дерева длин­ноносым Буратино. Передавая Юрке подарок, Митька просил передать Свете, что по-прежнему считает её сестрёнкой.

Подарку, докладывал Юрка по возвращении, девочка дей­ствительно обрадовалась. "Эх, ничегошеньки себе! - воскликну­ла. - Ай да Митька-Митенька! Ай да братишка! Спасибушко!"

И ещё Юрка передал Митьке новость: Светлана вовсе уже и не Светлана, что она вспомнила свое настоящее имя… Диной ее звать.

Митъка знал, что когда девочку доставили в детский дом, она о себе ничего не могла сказать. Облепили чужими, — фамилией, именем, отчеством. И вот, хоть что-то стало родным: имя! Митька улыбнулся. "Теперь-то, - соображал он, - и мама, и папа, может найдутся".

На Митькино несчастье, Юрка Смоленский привёз Денису Позднякову плохую весть: погиб отец. И Денис, не долго разду­мывая, стащил у Митьки фотографию его отца.

Митька - в рёв, а Денис ни в какую не отдаёт фотографию. Всё твердит одно, что и он из Белоруссии, и что его отец похож на Митькиного.

А Митька!.. Разве ж он с этим смирится? Кричит, докрасна раскаляется, в драку готов.

Услыхал дядя Женя крики, отобрал у Дениса фотографию и с Митькиного согласия стал хранить её у себя.

Время от времени Митька брал у Дяди Жени фотографию отца и подолгу рассматривал её. Митьке казалось, что фотогра­фия начинает тускнеть, он досадовал на появившиеся царапины, поэтому, бывало, положит фотографию на ладонь, нежно разглаживает ее…

... День выдался ужасно знойным, впору войти и воду и не вылазить. Пацаны с удовольствием бултыхались в воде почти без перерыва и уже к обеду вытащили на берег рекордное количе­ство брёвен.

Дядя Женя доволен,- глядя на пацанов, то и дело воскли­цал:

- Это, братцы мои, здорово, это, скажу вам от всей души, прямо "по-стахановски!"

Во премя обеда он улыбался, шутил, с удовольствием подли­вал добавку – уху, а после обеда сразу же объявил о перекуре до утра. Проверил состояние лодки, мотора, и, отправив ребятню на остров, взялся за рубку дров.

Митька и на этот раз не поехал с пацанами, перемыл посуду и уселся в тенечке под ветвистой берёзой. Потом спросил у дяди Жени фотографию отца, полюбовался, дернул себя за ухо, и вер­нул фотографию.

• Я, дядя Женя, погулять хочу. Можно?

• А почему бы и не погулять. Ступай.

У свей кровати Митька остановился, из-под подушки достал незаконченную работу — сокола с соколёнком, внимательно по­смотрел, о чём-то покумекал, и пошёл к берегу.

Не пройдя и сотни метров, он увидел расположившуюся на бревнах группу подростков. Подошел поближе, и, по раскинутой на брёвнах одежде, понял, что это — ремесленники. Ремесленники в трусах лежали на брёвнах. Один из них что-то чертил на груди другого.

Пригляделся Митька и заметил - рисует.

Митька, теребя по привычке; ухо, уставился на "художника".

Тот отвлёкся от работы, спросил:

— Эй, пацан, ты детдомовский что ли?

Детдомовский.

Издалека?

- Да нет, рядышком с вами, дрова заготавливаем.

А! И мы на заготовке дров. А чё пришел?

Так.

Подходи ближе. Давай знакомиться.

Митька подошёл и, протягивая каждому из пацанов руку, называл себя. Художник — Олег.

Знакомясь, Митьки обратил внимание на то, что почти у всех ремесленников на груди наколки. О наколках он уже был на­слышан. Бывших детдомовцев в городе немало. Встречаясь, и наколками хвалятся, и сиротские песни поют, и ... Поглядел Мить­ка на пацанов, - рисунок наколок у всех одинаков —бугорок, а надписи разные. Митька, хотя и не шибко, но всё же читать умел. Он читал не спеша, по слогам: "Не забуду мать родную", "Про­щай, отец", "Папа, мама, до встречи"...

Митька подсел к Олегу, дёрнул себя за ухо:

- А папку моего сумеешь нарисовать?

А где он?

На фронте, а у меня фотография его.

А че не суметь, сумею.

Митька вскочил и стремглав помчался. Взяв у дяди Жени дорогое письмо, он вернулся к ремесленникам быстро, но так за­пыхался, что дышал надрывисто и, держа перед собой письмо-треугольник, некоторое время, словно немой, стоял перед худож­ником Олегом, не в силах произнести хотя бы слово.

- Вот, - наконец-то выдавил из себя Митька и протянул Олегу письмо. - На, смотри. Тот взял письмо и достал из него маленькую, уже потрес­кавшуюся фотокарточку красноармейца, внимательно рассмотрел лицо, потом перевел взгляд на мальчишку и спросил:

И где хочешь?

Тоже на груди, - ответил Митька и дёрнул себя за мочку уха.

Художник улыбнулся:

— Ты чё это ухо тормошишь? Митька склонил голову к плечу:

- Да так.

Ну, ладно, так, значит, так, попробую нарисовать твоего отца, - сказал художник ремесленник и предупредил: - пока буду рисовать — ничего, а как колоть стану - не дюже приятно. Вытерпишь?

А то нет! — твёрдо ответил Митька.

Ну, подсаживайся.

Митька сел, Олег тушью стал рисовать на груди портрет его отца. Митька сидел как вкопанный.

Примерно через час предварительная работа была законче­на. У Олега в кармане брюк, которые лежали здесь же, на бревне, имелось маленькое круглое зеркальце. Подал Митьке:

- На, взгляни, похож, что ли?

Митька в одной вытянутой руке держал перед собой зеркаль­це, в другой - фотографию отца, смотре! то на фотографию, то через зеркальце на свою грудь и нашел, что сходство есть. С улыбкой дёрнул себя за ухо, обрадованно вскрикнул:

- Сойдёт!

Олег улыбнулся, полюбопытничал:

— Извини, дружан, за назойливость, не пойму, ты чё это всё ухо тормошишь?

Митька вгорячах чуть было не проговорился, что отец по­мнит про его оттопыренную мочку уха. А у него, как ему каза­лось, иных особых примет и нет. Сколько уж случаев: приезжа­ют родители к детям, и не узнают друг друга. Но зачем об этом говорить каждому встречному. Ответил так:

- А что поделать? Привычка.

- Чудной ты, - сказал Олег. – Приходи завтра, к вечеру, тогда и выколю.

Митька убежал. Фотографию отца он спрятал в треугольное письмо и передал дяде Жене.

6

Никому ничего не говоря, Митька лёг в постель возбуждён­ным. И приснился ему сон... Оказался он в глухом-глухом лесу на необитаемом острове, на котором, куда ни глянь, порхают вернувшиеся с юга соловьи, иволги, кукушки. В гнёздах грачей и скворцов раздаются громкие, надрывные голоса птенцов.

Присел Митька на березовый пенёк, а по соседству на гро­мадном тополе кукушка примостилась.

Кукушка! - крикнул Митька. Птица отозвалась.

Кукушка, кукушка, посчитай, сколько ещё войне длиться?

- Ку-ку, ку-ку, ку-ку...

Митька считал усердно, загибая пальцы на руках. Девять раз прокричала кукушка. Но что это? Годы, месяцы, недели? А, может, дни? — не понял Митька. Переспросил птицу, а она опять свое "ку-ку..." - и опять девять раз.

"Вот чудная, - подумал про себя мальчишка. - Ей про Фому, а она про Ерёму. Нет, чтобы научиться говорить по-русски".

И тут вдруг в чаще раздался какой-то странный хохот.

Митька насторожился.

Хохот приближался, а вместе с ним — и треск сучьев. Зака­чались деревья, взмыли птицы.

На поляну вышел серый волк, а следом за ним медведь.

- Ты что тут делаешь, мальчик? — спросил медведь.

— С кукушкой разговариваю.

Вот дурак, — кляцнул зубами волк. — Хе-хе! Она же кукушка.

- И что ты от нес услышал? — спросил медведь, подойдя к Митьке поближе.

Митька трясётся, но медведю отвечает:

Спросил, когда война кончится.

Ну и когда же? Она прокуковала девять раз. А я никак не пойму, то ли это через девять лет, то ли через девять месяцев, то ли через

девять дней? А, товарищ Топтыгин?

— И чего люди эту кукушку слушают? — усмехнулся мед­ведь. - Не пойму.

Дураки, — кляцнул зубами волк.

А что тебе от того, когда война кончится? Не всё равно?— проворчал медведь. — Когда кончится, тогда и кончится.

Не всё равно. Мой папка на фронте, — сказал Митька и, стянув с себя манку, указал на грудь. — Смотри, вот он.

Медведь стал рассматривать портрет Митькиного отца. По­дошел серый волк, взглянул на мальчишечью грудь и, поворотясь и медведю, кляцнул зубами:

- Ха! Да мы с тобой, Топтыгин, этого самого ещё на прошлой неделе слопали.

Митька закричал, заревел... а проснувшись, увидел, что над ним стоят мальчишки-детдомовцы, а с ними дядя Женя.

- Ты что? — спросил он.

Митька приподнялся в постели и сказал, что приснился страш­ный сон. Но рассказывать его не стал.

Знойным был наступивший день.

Мальчишки опять с удовольствием бултыхались в тёплой воде, вытаскивая на берег брёвна. И снова они перевыполнили днев­ное задание. Дядя Женя на радостях разрешил мальчишкам пос­ле обеда отправиться на остров, а Митька поспешил к своим но­вым знакомым.

Вернулся он уже не с нарисованным, а с навечно выколо­тым на груди портретом отца.

Однако ночью у Митьки наколка вспухла, поднялась темпе­ратура. Его знобило. Чтоб не беспокоить пацанов и дядю Женю, он терпел боль и не просил о помощи. Правда, раза два он с большим трудом поднимался с постели и, опираясь то о стену, то о кровати, брел к бачку с водой, пил взахлеб.

Утром, забеспокоившись, дядя Женя снарядил подводу и про­водил её до конца просёлочной дороги...

Конюхи, возвратившись из города, сообщили, что у Митьки нашли какую-то странную болезнь — сепсис — и отправили в больницу.

А спустя недели две от бледного, заплаканного Юрки Смо­ленского, едва не загнавшего лошадь, мальчишки узнали, что у Митьки было заражение крови и что он умер.

Директор детдома подписал приказ:

« Воспитанника Мокшанцева Дмитрия с сего числа исключить с довольствия, как умершего..."

Похоронили Митьку на городском кладбище.

А лето было в самом разгаре. Колоколило, звенело лето! Странное радостное птичье многоголосье царило в соседнем клад­бищенском лесу. Слышны были загадочные считалки несказоч­ных кукушек.

Детдомовцы стояли у могилки, и названная сестра Митьки Дина Рыбалченко тоже задавала кукушке вопрос:

- Сколько ещё длиться этой войне?

— Ку-ку, ку-ку, — отвечала кукушка, мол, считай, коль считать умеешь.

В тот же день Митьке пришло письмо с фронта. От отца...

#литература